incognito

"Священную гору" а также "El Topo" Ходоровского;
"Бункер Палас отеля" и "Тико Мун" Энки Билаля!
и не могу найти в сети на русском...

Журнал запущен, и предназначен всё больше для чтения френдов...
Вместо фронта все ушли сюда: ya_snovidets !

Оказывается Фрейд был чуть менее заскорузел и поверхностен чем представлялось.... Его также увлекали феномены выходящие за пределы обыденного, однако он, всякий раз, по обыкновению, сводил их к рамкам привычного и куда более понятного ему биологизма.

Феррис в своей биографической книге, как бы оправдывая его биологический позитивизм, замечает что  что-то во Фрейде хотело верить в невероятное  и даже что, его длительное увлечение магическими цифрами и судьбоносными датами, приводило в недоумение многих его последователей(аля Юнг- Б.Ш). Сюда же можно отнести и его некоторый интерес к оккультизму и телепатии...Однако, что именно подразумевается под последней, становится ясно из письма к Фрейду аналитика Ференци, стремившегося приобщить мэтра к этим областям :

25 июля пациент ложится как обычно. Но тут же взволновнно вскакивает..."Что за черви у вас на кушетке?" Ференци обьясняет Фрейду:
в тот день я имел половое сношение.Мне пришла мысль, что неправильно использовать одну и ту же кушетку для работы и занятий любовью. Женщина с которой я имел сношение, называет спермозоиды  червячками.

26 июля пациент описывает свою фантазию: Я ложусь. Моя одежда пуста, как будто в ней нет никакого тела." Ференци до того читал газетную статью Анатоля Франса, где описывается сумасшедший, который надевал на шест одежду и усаживал её в кресло.

16 августа пациент сказал :" Солнце лежит на Луне, Луна на звёздах. Они совершают движения коитуса". До того  другой пациент, типограф, рассказывал Ференци о книге с которой работает. В ней гравитация  и магнетизм отождествлялись с сексуальным притяжением. Типограф выразился так: "Солнце и земля имеют  друг с другом коитус".

Фрейда всё это убедило: "эти наблюдения, как мне кажется, наконец  разрушают мои сомнения о существовании телепатии"   П.Феррис Зигмунд Фрейд." Я зол на человечество", стр 309 

Но что есть этот феномен, обозначенный здесь под довольно беззубой и грубой маркировкой телепатии  как ни аказуальный обьеденяющий принцип  синхронистичности (?),сформулированный  Юнгом, (например: Совпадение психического состояния наблюдателя с происходящим в момент этого состояния, объективным внешним событием, которое соответствует психическому состоянию или его содержимому, в котором не прослеживается причинная связь между психическим состоянием и внешним событием, и в котором, учитывая психическую относительность времени и пространства, такой связи  не может и быть. (К.Г.Ю О синронистичности)), и исследованный им  глубоко, насколько аналитическим средствам дозволено  проникнуть в глубины психической природы....

Но даже под личиной телепатии,  всё это не слишком интересовало Фрейда: его интерес был довольно слабым. В какой-то момент он верил, но тут же начинал сомневаться. (П. Феррис, Ibid)

Юнг же оттолкнувшийся от теорий Фрейда, уже в революционном "Трансформациях и символах либидо", где он используя многие литературные и антропологичские источники попытался истолковать мифы примитивных  народов и древних цивилизаций  как нечто целое, основанное  на одних и тех же символических цифрах и образах (архетипах), часть которого впоследствии назвал коллективным бессознательным, варьирывал эти изыскания эксперементальными данными получеными от людей в состоянии  изменённого сознания, провидцев и шизофреников, которые имели большой доступ к этим  универсальным мифам. Он и в дальнейшем предпочёл копаться в тёмных  и мало изученных областях психического, прибегая в своих исследованиях к помощи далеко не  одной только аналитической психологии, но и смежных с ней  областей: антропологии, сравнительного изучения религий, мифологии, лингвистики и пр. - то есть  тому что  можно было бы обозначить теперь как междисциплинарный подход.  Он хорошо понимал, что корень золотого цветка науки о душе может быть найден только в той почве откуда он произростает и широко использовал, в своих исследованиях зафиксированный опыт других первопроходцев - гностиков, алхимиков и прочих эзотериков, не ограничиваясь лишь клиническим материалом. Всё это, конечно питалось ещё массштабами его личности обогащённой эрудицией ,  склонной к мистицизму и визионерству.
... Тогда как Фрейд продолжал беспомощно барахтаться на биологической поверхности.

В силу всего этого кажется, что Фрейд достаточно ординарное дитя своей эпохи, просто примарно стремившейся противопоставить буржуазно-сексуальную революцию, канувшему викторианству...  а Юнг выпестовавшийся из под его крыла, однако -  куда более  значительный революционер, сектант и гений.

Эрнесто ЧеГевара
был мачо и ковбой:
из длинноствольных пушек
палил по голубям,
любил порочных женщин,
тоску глушил в вине.
Но, кое-что, случайно,
он, всё же, натворил...
Однажды, он признался,
когда сидел в тюрьме:
...все правильные люди -
по уши в дерьме!

(с)

донельзя развлекла.

Получил занимательный критический очерк от podkorka, пока, почему-то в e-mail(ном) варианте. Но думаю, ещё не вечер и вскорости, этот, зажигательный юзер начнёт, наконец очёркивать у себя в журнале.

> Прочитал 2\3 диалога Д.Йоффе с Анри Волохонским.Йошпе в своей
> шестёрочной манере.
Сначала в обычной своей ёрнично-архаичной форме он заправлял наживку и когда
> корифан словесного жанра
> клюнул ,естественно, подсекнул и классик затрепетал на его
> крючке.Дальше всё пошло как по мас-
> лу.Йошпе своего шестёрочного тона не сбавлял,осведомлялся,знает ли
> апологет жанра Гришку-Косого
> и, трепещущий на крючке,плодовитый автор начал ему подпевать.В этом
> диалоге всё возмущает.
> и покровительственно-вычурная манера шестёрки и
> деликатно-консервативный тон пахана.Я дочитал
> до каких-то впечатанных вставок идальше не хватило сил.В конце,
> всё-таки, пахан сдался и сказал,
> что знает Маруху-Горенко...В общем,всё, до спазмов в
> животе,возмутительно.И эпохально-эпический
> тон шестёрки и классически-консервативный тон классика в
> законе.Будет время и желание я может-
> быть ещё посмотрю экзерсисы твоего амстердамского
> друга.Там,кстати,мелькнула ссылка на
> Амстердам.
> Пока, 04.03.05

набросал некогда, такой отрывочек ( здесь он вынесен из контекста, если когда-нибудь закончу станет ясней):

Поначалу виделось, что чёрное:  тьма  беспросветно мрачных периодов жизни -  абсолютна и непреодолима;
теперь, что и  Nigrum nigrius nigro -  преславутое  nigredo алхимиков самой густой тинктуры, необходимо только для того, чтобы произвести, однажды, грандиозную инверсию - перевёртыш, лишний раз подверждающий тезис о диаллектическом единстве сущего.
Так,  моего последнего инициатического палача заварившего кашу, (закваску или эликсир), звали Шахар, и  загвоздка заключалась в том, что я, сначала, совершенно неправильно интерпретировал это имя. На иврите оно убедительно отождествляется со словом шахор тобишь  с чем-то чёрным: мраком, тьмой, являя очредной портрет космического гнуса вереницы моих инициаций.... Э нет, -сказал мне он однажды: шахар - это такое время суток: последняя тьма перед рассветом*. При подобной дешифровке смысл  символических послания более чем очевиден - я должен пройти сквозь остервенело кромсающие, в который раз, бритвенные лезвия чтобы выйти наконец к брезжущему рассвету...

и только что вычитал к нему комментарий, - практически брат близнец:

Существует определенная параллель между стадиями алхимических превращений и путем индивидуации. Алхимический процесс начинается с того, что prima materia заключается в герметический сосуд и подвергается процессу разложения. Этот процесс называется нигредо (т.е. — черное,). Этот термин, наряду с другими, был применен Юнгом для описания психических состояний. Состояние нигредо определяет начальную стадию пути индивидуации. Все жизненные представления, которые выработал человек к настоящему моменту, входят в конфликт с потребностями его внутреннего развития. Это состояние чаще всего сопровождается чувством тоски, отчаяния или же страха и тревоги. Жизненный опыт человека на этом этапе подвергается тотальному пересмотру, в результате которого должны быть трансформированы его жизненные стратегии. Все то, что до настоящего момента человек считал неприемлемым и невозможным, становится предметом его внутренней работы. В этом и состоит метафора разложения, распада, аннигиляции, которая составляет суть процесса нигредо и проявляется в сновидческих сюжетах людей, пребывающих на этой стадии внутреннего развития.

...Не надо бояться, когда истина погружается во мрак, потому что именно там сияют звезды, способные осветить душу». Эти слова главного героя одного аргентинского фильма («Сумасшедшие женщины») как нельзя лучше обозначают задачу стадии нигредо.

гастроль затянулась.    ещё, два дня назад, должен был  заночевать у себя,  в Й. -  пиво пить с воблой, или кабэрне совиньон с шоколадом, дышать свободой в удовольствие, но у производственников свои затеи:  отозвали меня -  пришлось развернуться, с ядерным чемоданчиком и остальными монатками, на перевес, брести по эпиценру столицы  ближневосточного терроризма злославному  Х.,  гадая, отчего никто ведь не остановит, даже на входе в кэньон не проверит саквояж мой  вызывающий -  может я тероррюга какой неистовый?!
.
в этом Х. та ещё клиника...
захожу к общезнакомому,  -  в книжный, как к нему не зайти?! - а  он мне,  нарочито: видел ...; знаешь где ...?  (это при том, что до ...  мне да-а-авно дела нет)!  в Амстердаме.\ я ему (это при том, что дела нет, никакого!): как же ты  его видел, если он там?\ : так приезжал, лекции читал в Иерусалиме, на кафедре\ - ну да ну да, гуру из Бобруйска, тётушка из Бразилии, а доктор ..., известное дело, в Амстердаме, но наезжает оттуда, утончённую учёность несёт в наши сирые, непросвещённые массы\ - женился и выглядит точь точь как из Амстердаму; ты что не веришь?... он что,  не может женится?\ теоретически конечно может, теоретически он, наверное, может даже выйти замуж, то есть от ...  можно ожидать буквально всего, только я действитльно не верил ему (хотя и безо всякого интереса), даже ни как Станиславский, а как Никита Михалков ротмистру Лемке, не верил совсем...
.
входит мужик пенсионного возраста, и с порога вместо того чтоб книшку купить вопрошает, а что такое digger? - вот такие у них в Х. вопросы, такие они там пытливые.    книжник ему знамо дело, " почём я знаю..." и тут надо же, мне умным захотелось прикинутся - это вместо того, чтобы продолжать спокойно и сосредоточено  в книжные корешки поглядывать - я ему: ну digger  -  вообще-то копатель , а он мне: да? а от какого глагола? - "копать" говорю. вперил он в меня тогда зенки, по прокурорски пристально и спрашивает, как на допросе недоверительно - ты что ж английский знаешь? неее отвечаю, я -  археолог.
ну и видимо убил я его, убил наповал хотя ничуть не намеревался. правда недобитком, он пытался ещё продолжить свой допрос -  чего это ты археологию изучать пошёл, что тебя к ней потянуло ?: у моего сына, вот, совсем другие прстрастия! - пристал... учитывая тот факт, что я лет сто как не практикую.
.
короче одолело меня всё здесь и не рад я своей незапланированной задержке. я не могу  быть тут  уже никак, потому что давным-давно  скончался в этих, может и неплохих, но знакомых до тошноты местах, чтобы возродиться, как уороборос, в местах менее знакомых..., пусть даже меня морочат свсем другие придурки.

Не так давно кое-кто  пытался наставлять меня, употребив известный тезис, согласно которому женщины любят ушами. Тогда я неожиданно вспомнил пассаж из Мураками по которому  понял, однажды, что он настоящий писатель, чтобы не говорили и вообще правильный...

На нее (или на ее уши) я наткнулся совершенно случайно в начале августа, сразу после того, как разошелся с женой. Я подрядился делать копии с рекламных проспектов для одной компьютерной фирмы; там-то мне и довелось познакомиться с ее ушами самым непосредственным образом.
Директор рекламного отдела, положив на стол макет очередного проспекта и несколько черно-белых фотографий, сказал мне:
- Даю тебе неделю; подготовь-ка титульный лист в трех вариантах, с заголовками и вот с этими снимками.
На каждой из трех фотографий красовалось по гигантскому уху.
Уши?!
- Почему - уши? - спросил я тогда.
- А я почем знаю? Уши и уши! Во всяком случае, советую тебе всю эту неделю только о них и думать.
Вот так получилось, что целую неделю жизни я провел, созерцая человеческие уши. Прицепив липкой лентой к стене над столом три огромных фотоснимка ушей, я курил, пил кофе, жевал бутерброды, стриг ногти - и разглядывал эти фотографии.
Худо ли бедно, через неделю заказ был выполнен, а снимки ушей так и остались висеть на стене. Отчасти из-за того, что мне было лень специально лезть и снимать их; отчасти потому, что разглядывать уши уже вошло у меня в привычку. И все же главное, отчего я не снимал фотографии со стены и не прятал в глубине стола, было в другом. Эти уши просто околдовали меня. Это были уши фантастической формы, уши из мечты или сна. Можно сказать - "уши на все сто процентов". Я впервые в жизни ощущал, какой притягательной силой могут обладать увеличенные изображения отдельных частей человеческого тела (не говоря уже о половых органах). Чуть не сама судьба со всеми ее завихрениями и водоворотами бурлила перед моими глазами.
Одни изгибы уверенно-дерзко рассекали весь общий фон поперек; другие спешили укрыться от постороннего взгляда в робких стайках себе подобных и напускали тени вокруг; третьи, подобно старинным фрескам, рассказывали бесчисленные долгие легенды. Мочки же ушей просто-напросто вылетали за все траектории и по насыщенности своей чуть припухшей, упругой плоти затмевали реальную жизнь.
Через несколько дней я решил позвонить фотографу, делавшему эти снимки, и выведать у него имя и номер телефона хозяйки ушей.
- Что там опять? - спросил фотограф.
- Да понимаешь, интересно мне. Уж очень замечательные уши...
- А? Н-ну да, уши-то, - пожевал фотограф губами. - Сама-то девчонка - так, не на что глаз положить... Хочешь с кем помоложе - так я тут недавно одну в бикини снимал, могу познакомить...
- Большое спасибо, - сказал я и повесил трубку.
 
 
Я позвонил ей в два, потом в шесть, потом в десять часов - никто не брал трубку. Обычный день ее обычной занятой жизни.
Дозвониться до нее мне удалось лишь на следующее утро в десять. Наскоро представившись, я сказал, что хотел бы обсудить с ней кое-что из вчерашней работы, и что не могли бы мы, скажем, где-нибудь вместе перекусить ближе к вечеру.
- Но, я слышала, работа закончена? - спросила она.
- Да, работа закончена.
Мой ответ, похоже, привел ее в легкое замешательство, но ничего больше спрашивать она не стала. Я назначил встречу на вечер в кофейне на Аояма.
Заказав по телефону столик в первоклассном французском ресторане, лучшем из всех, где мне доводилось бывать, - я надел новую рубашку, завязал, повозившись изрядно, галстук и облачился в костюм, который надевал до этого только пару раз.

Как и предупреждал фотограф, "глаз положить" там было и правда особенно не на что. Что одежда ее, что лицо - все выглядело заурядно-унылым, и в целом она сильно смахивала на хористку из второразрядного женского колледжа. Но на все это мне, разумеется, было плевать. Настоящую досаду у меня вызывало одно: свои уши она тщательно скрывала под густыми, отвесно начесанными волосами.
- Значит, уши ты прячешь? - спросил я словно бы невзначай.
- Ага, - как бы между прочим ответила она.
...............................................................
Метрдотель удалился, и два официанта, сменяя друг друга, выставили на стол три больших блюда и пару тарелок. Затем официанты исчезли, и мы снова остались вдвоем.
- Очень хотелось увидать твои уши. Чего бы это ни стоило, - сказал я откровенно.
Не отвечая ни слова, она положила себе паштета с печенью и пригубила вино.
- Что, зря побеспокоил?
Она еле заметно улыбнулась:
- Хорошую французскую кухню очень трудно назвать беспокойством...
- А разговор об ушах - беспокойство?
- Тоже нет. Все ведь зависит от угла зрения, верно?
- Так давай говорить под твоим любимым углом.
Она поднесла ко рту вилку и слегка изогнулась, потянувшись навстречу руке.
- Говори, что думаешь. Вот и будет "под моим любимым углом".
Мы помолчали какое-то время, занятые едой и вином.
- Я сворачиваю за угол, - заговорил я. - И кто-то впереди меня тоже сворачивает - за следующий угол. Мне не видно, кто это. Я успеваю разглядеть лишь краешек белой одежды, мелькнувший в последний момент. Этот белый лоскут мельтешит, почти ускользая из виду, - но никак нельзя отделаться от него совсем... Знакомо тебе такое?
- Вроде знакомо...
- Вот такое же ощущение у меня от твоих ушей.
Вновь погрузившись в молчание, мы продолжали ужин. Я подлил вина ей, потом себе.
- Ты же не о картинке в голове говоришь, а о самом ощущении, так ведь? - уточнила она.
- Конечно!
- А раньше ты никогда подобного не испытывал?
Немного подумав, я покачал головой:
- Нет.
- Получается, все из-за моих ушей?
- Я не уверен... Уверенность в чем-то - вообще, очень скользкая штука... К тому же, я еще ни разу не слышал, чтобы форма ушей вызывала у кого-то все время одни и те же чувства...
.............................................................................
- Знаешь, - заговорила она после долгой паузы, - я думаю, нам надо стать друзьями. Конечно, если ты хочешь...
- Разумеется, - сказал я.
- То есть, очень-очень близкими друзьями, - уточнила она.
Я кивнул.
Так мы и стали очень-очень близкими друзьями. Через полчаса после того, как впервые встретились.
 
 
- Как очень близкий друг, хочу тебя кое о чем спросить, - сказал я.
- Давай, - сказала она.
- Прежде всего - почему ты не открываешь ушей? И второе: случалось ли раньше, чтобы они, твои уши, оказывали еще на кого-нибудь такое странное действие?
Она долго молчала, уткнувшись взглядом в свои руки на столе.
- Тут много всего перемешано, - очень тихо сказала она, наконец.
- Перемешано?
- Ну, да... Хотя, если коротко: я просто привыкла к той себе, которая не показывает ушей.
- Получается, что ты с открытыми ушами и ты с закрытыми ушами - два разных человека?
- Вот именно.
Официанты убрали пустые тарелки и подали суп.
- А ты можешь рассказать о той, которая с открытыми?
- Вряд ли получится, слишком давно это было... Правду сказать, с двенадцати лет я вообще их не открываю.
- Ну, работая моделью, ты все-таки их показываешь, верно?
- Да, - сказала она, - Но там не настоящие уши.
- Не настоящие уши?...
- Там - заблокированные уши.
Проглотив пару ложек супа, я поднял глаза от тарелки и посмотрел ей в лицо.
- Можешь объяснить чуть подробнее про "заблокированные уши"?
- "Заблокированные" - это мертвые уши. Я сама убиваю их. То есть я блокирую их - перекрываю им дорогу к сознанию, и... Не понимаешь?
Я понимал с трудом.
- Попробуй спросить, - сказала она.
- "Убить свои уши" - это что, перестать ими слышать?
- Да нет же. Слышать ты ими слышишь, все в порядке. Просто они мертвы. Да ты и сам это должен уметь!
Положив ложку на стол, она выпрямилась, немного приподняла плечи, резко отвела назад подбородок, застыла так, напрягшись, секунд на десять - и, наконец, уронив плечи, расслабилась.
- Вот теперь уши умерли!... Сам попробуй.
Неторопливо и тщательно я трижды проделал эти ее операции. Ощущения, будто что-то умерло, не появлялось. Разве что, пожалуй, вино побежало чуть быстрее в крови, вот и все.
- Что-то никак мои уши не хотят умирать, - сказал я разочарованно.
Она покачала головой:
- Бесполезно... Видимо, когда нет нужды убивать - чувствуешь себя хорошо, даже не умея этого делать.
- А можно еще поспрашивать?
- Давай.
- Сейчас я попробую собрать вместе все, о чем ты рассказала... Значит, до двенадцати лет ты живешь с открытыми ушами. Потом в один прекрасный день ты их прячешь. После этого и до сих пор их больше не открываешь. И когда их уже просто нельзя не открыть - ты "блокируешь" их, отключая от связи с сознанием... Так, да?
Она радостно улыбнулась:
- Именно так!
- Что же случилось с твоими ушами в двенадцать?
- Не торопись! - Она протянула обе руки через стол и легонько коснулась моих пальцев. - Прошу тебя...
...........................................................................................
Мы снова принялись за еду. Она налила себе еще соуса, я доел оставшийся хлеб. Пока мы заканчивали главные блюда, каждый думал о своем. Тарелки забрали, мы съели по голубичному шербету. Потом подали кофе, и я закурил. Дым вытекал из сигареты и, пометавшись в воздухе секунду-другую, исчезал в беззвучных и невидимых кондиционерах. Несколько новых посетителей рассаживались за столиками вокруг. Концерт Моцарта растекался по залу, просачиваясь из динамиков в потолке.
- Можно еще спросить про уши?
- Ты, наверное, хочешь спросить - есть ли у них какая-то чудодейственная сила, да?
Я кивнул.
- А вот это тебе лучше проверить самому. Даже если я стану рассказывать, моя история будет ограничена рамками моей личности - и вряд ли тебе пригодится.
Я кивнул еще раз.
- Тебе я могу показать свои уши, - продолжала она, допив кофе. - Вот только не знаю, поможет ли тебе это... Может, наоборот, потом пожалеешь.
- Почему?
- Может, твоя скука не настолько сильна.
- В таком случае, ничего не попишешь.
Она протянула руки через стол и накрыла мои пальцы ладонями.
- Тогда - вот еще что... После этого какое-то время, месяца два или три - будь со мной рядом. Хорошо?
- Хорошо...
Она достала из сумочки черную ленту и зажала ее в губах. Затем обеими руками отвела назад волосы, задержала их и ловко перехватила лентой.
- Ну, как?...
Изумленный, я смотрел на нее, затаив дыхание. Во рту пересохло, и голос никак не мог найти выхода из одеревеневшего тела. На мгновение мне почудилось, будто в ослепительно-белую штукатурку стен вокруг вдруг с силой ударили волны. Ресторанные звуки - обрывки голосов, звон посуды - внезапно собрались в одно смутное, полупрозрачное облако, сгустились - и вновь рассеялись по прежним местам. Мне послышался шелест волн, и забытым запахом предзакатного моря повеяло из забытого прошлого... Но и это было лишь ничтожной частичкой всего, что переполнило мою душу за какую-то сотую долю секунды.
- Колоссально, - еле выдавил я из себя. - Как будто другой человек!

  Так оно и есть, - сказала она.
Она была сверхъестественно красива. То была особая красота, какой мне никогда прежде не удавалось ни встретить, ни даже вообразить. Гигантский Космос, таясь, набухал в ней, готовый взорваться своей безграничностью, - и в то же время он был жестким и сжатым до размеров ничтожного кристаллика льда. Вселенная вокруг нас раздувалась в надменном величии - и тут же корчилась в робкой покорности и бессилии. Это превосходило все известные мне понятия и представления. Она и ее уши слились наконец воедино и покатились новорожденным чудом по склону пространства-времени.
- Да от тебя просто с ума сойти можно!
- Я знаю, - сказала она. - Это и есть - состояние разблокированных ушей.